Неточные совпадения
Соня в изумлении
смотрела на него. Странен показался ей этот тон; холодная дрожь прошла было по ее
телу, но чрез минуту она догадалась, что и тон и слова эти — все было напускное. Он и говорил-то с нею, глядя как-то в угол и точно избегая заглянуть ей прямо в лицо.
Я думал их в черном
теле попридержать и довести их, чтоб они
на меня как
на провидение
смотрели, а они вон!..
— И, сказав это, Порфирий Петрович прищурился, подмигнул; что-то веселое и хитрое пробежало по лицу его, морщинки
на его лбу разгладились, глазки сузились, черты лица растянулись, и он вдруг залился нервным, продолжительным смехом, волнуясь и колыхаясь всем
телом и прямо
смотря в глаза Раскольникову.
Я забывал, что мертвое
тело, которое лежало предо мною и
на которое я бессмысленно
смотрел, как
на предмет, не имеющий ничего общего с моими воспоминаниями, была она.
Я с участием
посмотрел на бедняжку, который, лежа
на полу и спрятав лицо в лексиконах, плакал так, что, казалось, еще немного, и он умрет от конвульсий, которые дергали все его
тело.
Самгин ожидал не этого; она уже второй раз как будто оглушила, опрокинула его. В глаза его
смотрели очень яркие, горячие глаза; она поцеловала его в лоб, продолжая говорить что-то, — он, обняв ее за талию, не слушал слов. Он чувствовал, что руки его, вместе с физическим теплом ее
тела, всасывают еще какое-то иное тепло. Оно тоже согревало, но и смущало, вызывая чувство, похожее
на стыд, — чувство виновности, что ли? Оно заставило его прошептать...
Они, трое, стояли вплоть друг к другу, а
на них, с высоты тяжелого
тела своего,
смотрел широкоплечий Витте, в плечи его небрежно и наскоро была воткнута маленькая голова с незаметным носиком и негустой, мордовской бородкой.
Не дослушав его речь, Варавка захохотал, раскачивая свое огромное
тело, скрипя стулом, Вера Петровна снисходительно улыбалась, Клим
смотрел на Игоря с неприятным удивлением, а Игорь стоял неподвижно, но казалось, что он все вытягивается, растет. Подождав, когда Варавка прохохотался, он все так же звонко сказал...
Варвара нашла, что это очень остроумно, и засмеялась, а Брагин
смотрел на Самгина, смущенно улыбаясь, беспокойно раскачивая
на стуле длинное
тело свое; он, кажется, даже подмигивал и, наконец, спросил...
Две лампы освещали комнату; одна стояла
на подзеркальнике, в простенке между запотевших серым потом окон, другая спускалась
на цепи с потолка, под нею, в позе удавленника, стоял Диомидов, опустив руки вдоль
тела, склонив голову к плечу; стоял и пристально, смущающим взглядом
смотрел на Клима, оглушаемого поющей, восторженной речью дяди Хрисанфа...
Клим ничего не понял. Он и девицы прикованно
смотрели, как горбатенькая торопливо и ловко стаскивала со ступенек детей, хватая их цепкими лапками хищной птицы, почти бросала полуголые
тела на землю, усеянную мелкой щепой.
Самгин следил, как соблазнительно изгибается в руках офицера с черной повязкой
на правой щеке тонкое
тело высокой женщины с обнаженной до пояса спиной,
смотрел и привычно ловил клочки мудрости человеческой. Он давно уже решил, что мудрость, схваченная непосредственно у истока ее, из уст людей, — правдивее, искренней той, которую предлагают книги и газеты. Он имел право думать, что особенно искренна мудрость пьяных, а за последнее время ему казалось, что все люди нетрезвы.
— Ух, ух, — угрюмо звучали глухие вздохи мужчин. Самгин, мигая,
смотрел через это огромное, буйствующее
тело, через серый вихрь хоровода
на фигуру Марины и ждал, когда и как вступит она.
Слушая отрывистые, свистящие слова, Самгин
смотрел, как по дорожкам парка скучные служители толкают равнодушно пред собою кресла
на колесах, а в креслах — полуживые, разбухшие
тела.
Но глаз — несмотря
на все разнообразие лиц и пестроту костюмов,
на наготу и разноцветность
тел,
на стройность и грацию индийцев,
на суетливых желтоватых китайцев,
на коричневых малайцев, у которых рот, от беспрерывной жвачки бетеля, похож
на трубку, из которой лет десять курили жуковский табак,
на груды товаров, фруктов,
на богатую и яркую зелень, несмотря
на все это, или, пожалуй,
смотря на все, глаз скоро утомляется, ищет чего-то и не находит: в этой толпе нет самой живой ее половины, ее цвета, роскоши — женщин.
Я, в ожидании съезда
на берег, облокотившись
на сетки,
смотрел на индийские лодки,
на разнообразные группы разноцветных
тел.
Левко
посмотрел на берег: в тонком серебряном тумане мелькали легкие, как будто тени, девушки в белых, как луг, убранный ландышами, рубашках; золотые ожерелья, монисты, дукаты блистали
на их шеях; но они были бледны;
тело их было как будто сваяно из прозрачных облак и будто светилось насквозь при серебряном месяце. Хоровод, играя, придвинулся к нему ближе. Послышались голоса.
— Что если бы хоть одну сотую этих усилий мы направляли
на то, чтобы помогать тем заброшенным существам,
на которых мы
смотрим теперь только как
на руки и
тела, необходимые для нашего спокойствия и удобства.
В то время, как Нехлюдов входил в комнату, Mariette только что отпустила что-то такое смешное, и смешное неприличное — это Нехлюдов видел по характеру смеха, — что добродушная усатая графиня Катерина Ивановна, вся сотрясаясь толстым своим
телом, закатывалась от смеха, а Mariette с особенным mischievous [шаловливым] выражением, перекосив немножко улыбающийся рот и склонив
на бок энергическое и веселое лицо, молча
смотрела на свою собеседницу.
Да, несмотря
на арестантский халат,
на всё расширевшее
тело и выросшую грудь, несмотря
на раздавшуюся нижнюю часть лица,
на морщинки
на лбу и
на висках и
на подпухшие глаза, это была несомненно та самая Катюша, которая в Светло-Христово Воскресение так невинно снизу вверх
смотрела на него, любимого ею человека, своими влюбленными, смеющимися от радости и полноты жизни глазами.
Утром один студент политического отделения почувствовал дурноту,
на другой день он умер в университетской больнице. Мы бросились
смотреть его
тело. Он исхудал, как в длинную болезнь, глаза ввалились, черты были искажены; возле него лежал сторож, занемогший в ночь.
Мать редко выходит
на палубу и держится в стороне от нас. Она всё молчит, мать. Ее большое стройное
тело, темное, железное лицо, тяжелая корона заплетенных в косы светлых волос, — вся она мощная и твердая, — вспоминаются мне как бы сквозь туман или прозрачное облако; из него отдаленно и неприветливо
смотрят прямые серые глаза, такие же большие, как у бабушки.
Привалов
смотрел на нее вопросительным взглядом и осторожно положил свою левую руку
на правую —
на ней еще оставалась теплота от руки Антониды Ивановны. Он почувствовал эту теплоту во всем
теле и решительно не знал, что сказать хозяйке, которая продолжала ровно и спокойно рассказывать что-то о своей maman и дядюшке.
Он схватил ее и привлек к себе. Она не сопротивлялась и только
смотрела на него своими темными большими глазами. Галактион почувствовал, что это молодое
тело не отвечает
на его безумный порыв ни одним движением, и его руки распустились сами собой.
Возненавидела она и прекрасное свое
тело, с омерзением и злобой
смотрит на роскошные девственные перси,
на стройный, гибкий стан,
на ноги, будто величайшим художником изваянные из белоснежного мрамора, и… все прокляла, все мирское возненавидела.
Едва переводя дух, раскрыв уста и содрогаясь всем
телом, пылающими очами
смотрит в исступлении Дуня
на Марью Ивановну. Ровно огненный пламень, чудные, полупонятные слова разгорелись в сокровенных тайниках сердца девушки… Она была близка к восторженному самозабвению, когда постигнутый им человек не сознает, в себе он или вне себя…
Всем
телом вздрогнул мальчик от прикосновенья. Робко
смотрел он
на дядю, а сам ни словечка.
Смутилась Дуня, трепет стал пробегать по ее
телу, не в силах она была прямо
смотреть на многолюбимую прежде подругу, слезы из глаз выступали.
Он убил ее, и когда
посмотрел на ужасное дело своих рук, то вдруг почувствовал омерзительный, гнусный, подлый страх. Полуобнаженное
тело Верки еще трепетало
на постели. Ноги у Дилекторского подогнулись от ужаса, но рассудок притворщика, труса и мерзавца бодрствовал: у него хватило все-таки настолько мужества, чтобы оттянуть у себя
на боку кожу над ребрами и прострелить ее. И когда он падал, неистово закричав от боли, от испуга и от грома выстрела, то по
телу Верки пробежала последняя судорога.
— Вва! — разводил князь руками. — Что такое Лихонин? Лихонин — мой друг, мой брат и кунак. Но разве он знает, что такое любофф? Разве вы, северные люди, понимаете любофф? Это мы, грузины, созданы для любви.
Смотри, Люба! Я тебе покажу сейчас, что такое любоффф! Он сжимал кулаки, выгибался
телом вперед и так зверски начинал вращать глазами, так скрежетал зубами и рычал львиным голосом, что Любку, несмотря
на то, что она знала, что это шутка, охватывал детский страх, и она бросалась бежать в другую комнату.
Она
посмотрела на него ласково. И правда, она сегодня утром в первый раз за всю свою небольшую, но исковерканную жизнь отдала мужчине свое
тело — хотя и не с наслаждением, а больше из признательности и жалости, но добровольно, не за деньги, не по принуждению, не под угрозой расчета или скандала. И ее женское сердце, всегда неувядаемое, всегда тянущееся к любви, как подсолнечник к свету, было сейчас чисто и разнежено.
Подошел Алексей к пяльцам.
Смотрит на поло́м — и ничего не видит: глаза у него так и застилает, а сердце бьется, ровно из
тела вон хочет.
Тяжелые больные особенно поучительны для врача; раньше я не понимал, как могут товарищи мои по больнице всего охотнее брать себе палаты с «интересными» труднобольными, я, напротив, всячески старался отделываться от таких больных; мне было тяжело
смотреть на эти иссохшие
тела с отслаивающимся мясом и загнивающею кровью, тяжело было встречаться с обращенными
на тебя надеющимися взглядами, когда так ничтожно мало можешь помочь.
Я сидел весь красный, стараясь не
смотреть на больную; мне казалось, что взгляды всех товарищей устремлены
на меня; когда я поднимал глаза, передо мною было все то же гордое, холодное, прекрасное лицо, склоненное над бледною грудью: как будто совсем не ее
тело ощупывали эти чужие мужские руки.
Декарт
смотрел на животных как
на простые автоматы — оживленные, но не одушевленные
тела; по его мнению, у них существует исключительно телесное, совершенно бессознательное проявление того, что мы называем душевными движениями. Такого же мнения был и Мальбранш. «Животные, — говорит он, — едят без удовольствия, кричат, не испытывая страдания, они ничего не желают, ничего не знают».
Все наше воспитание направлено к тому, чтоб сделать для нас наше
тело позорным и постыдным;
на целый ряд самых законных отправлений организма, предуказанных природою, мы приучены
смотреть не иначе, как со стыдом; obscoenum est dicere, facere non obscoenum (говорить позорно, делать не позорно), — характеризует эти отправления Цицерон.
— А вот увидишь, — сказал отец, уже спокойно вынимая табакерку. Дешерт еще немного
посмотрел на него остолбенелым взглядом, потом повернулся и пошел через комнату. Платье
на его худощавом
теле как будто обвисло. Он даже не стукнул выходной дверью и как-то необычно тихо исчез…
Он не обедал в этот день и не лег по обыкновению спать после обеда, а долго ходил по кабинету, постукивая
на ходу своей палкой. Когда часа через два мать послала меня в кабинет
посмотреть, не заснул ли он, и, если не спит, позвать к чаю, — то я застал его перед кроватью
на коленях. Он горячо молился
на образ, и все несколько тучное
тело его вздрагивало… Он горько плакал.
— Эх, Маша, Маша! И вы туда же!.. Да, во — первых, я вовсе не пьяница; а во — вторых, знаете ли вы, для чего я пью? Посмотрите-ка вон
на эту ласточку… Видите, как она смело распоряжается своим маленьким
телом, куда хочет, туда его и бросит!.. Вон взвилась, вон ударилась книзу, даже взвизгнула от радости, слышите? Так вот я для чего пью, Маша, чтобы испытать те самые ощущения, которые испытывает эта ласточка… Швыряй себя, куда хочешь, несись, куда вздумается…»
Возвращаясь домой с большим букетом, он, закрыв нос от запаха, который наносило
на него ветром, остановился около кучки снесенных
тел и долго
смотрел на один страшный, безголовый труп, бывший ближе к нему.
На нашем бастионе и
на французской траншее выставлены белые флаги, и между ними в цветущей долине, кучками лежат без сапог, в серых и синих одеждах, изуродованные трупы, которые сносят рабочие и накладывают
на повозки. Ужасный тяжелый запах мертвого
тела наполняет воздух. Из Севастополя и из французского лагеря толпы народа высыпали
смотреть на это зрелище и с жадным и благосклонным любопытством стремятся одни к другим.
— Нездоровье ее отрицательное, а не положительное, — продолжал доктор. — Будто одна она?
Посмотрите на всех нездешних уроженцев:
на что они похожи? Ступайте, ступайте отсюда. А если нельзя ехать, развлекайте ее, не давайте сидеть, угождайте, вывозите; больше движения и
телу, и духу: и то, и другое у ней в неестественном усыплении. Конечно, со временем оно может пасть
на легкие или…
Солдат точно гипнотизировал пристальный, упорный взгляд его старчески бледных, выцветших, строгих глаз, и они
смотрели на него, не моргая, едва дыша, вытягиваясь в ужасе всем
телом.
У него был только один соперник — инспектор врачебной управы Крупов, и председатель как-то действительно конфузился при нем; но авторитет Крупова далеко не был так всеобщ, особенно после того, как одна дама губернской аристократии, очень чувствительная и не менее образованная, сказала при многих свидетелях: «Я уважаю Семена Ивановича; но может ли человек понять сердце женщины, может ли понять нежные чувства души, когда он мог
смотреть на мертвые
тела и, может быть, касался до них рукою?» — Все дамы согласились, что не может, и решили единогласно, что председатель уголовной палаты, не имеющий таких свирепых привычек, один способен решать вопросы нежные, где замешано сердце женщины, не говоря уже о всех прочих вопросах.
Gnadige Frau больше всего поразили глаза Андреюшки — ясные, голубые, не имеющие в себе ни малейшего оттенка помешательства, напротив, очень умные и как бы в душу вам проникающие; а доктор глядел все
на цепь; ему очень хотелось
посмотреть под мышки Андреюшке, чтобы удостовериться, существуют ли
на них если не раны, то, по крайней мере, мозоли от тридцатилетнего прикосновения к ним постороннего твердого
тела.
Я взглянул
на Мавру Кузьмовну; она была совершенно уничтожена; лицо помертвело, и все
тело тряслось будто в лихорадке; но за всем тем ни малейшего стона не вырвалось из груди ее; видно было только, что она физически ослабла, вследствие чего, не будучи в состоянии стоять, опустилась
на стул и, подпершись обеими руками, с напряженным вниманием
смотрела на дверь, ожидая чего-то.
Что же бы вы думали? Едем мы однажды с Иваном Петровичем
на следствие: мертвое
тело нашли неподалеку от фабрики. Едем мы это мимо фабрики и разговариваем меж себя, что вот подлец, дескать, ни
на какую штуку не лезет.
Смотрю я, однако, мой Иван Петрович задумался, и как я в него веру большую имел, так и думаю: выдумает он что-нибудь, право выдумает. Ну, и выдумал.
На другой день, сидим мы это утром и опохмеляемся.
Горехвастов не прекословил; он внезапно упал духом до такой степени, как будто потерял всякое сознание. Мне даже жалко было
смотреть на его пожелтевшее лицо и
на вялые, как бы машинальные движения его
тела.
Рыдания потрясали ее
тело, и, задыхаясь, она положила голову
на койку у ног Егора. Мать молча плакала обильными слезами. Она почему-то старалась удержать их, ей хотелось приласкать Людмилу особой, сильной лаской, хотелось говорить о Егоре хорошими словами любви и печали. Сквозь слезы она
смотрела в его опавшее лицо, в глаза, дремотно прикрытые опущенными веками,
на губы, темные, застывшие в легкой улыбке. Было тихо и скучно светло…
Стоя рядом с ним, мать видела глаза, освещенные теплым и ясным светом. Положив руки
на спинку стула, а
на них голову свою, он
смотрел куда-то далеко, и все
тело его, худое и тонкое, но сильное, казалось, стремится вперед, точно стебель растения к свету солнца.